Двадцать второго июня
Ровно в четыре часа
Киев бомбили,
нам объявили,
Что началася война…
Борис Ковылёв.

Наталья Михайловна Куприкова родилась в 1934 году в деревне Буде. В своём довольно почтенном возрасте она отчётливо помнит военные дни и ночи, морозы и огонь, большое, неизбывное горе и маленькие радости, которые, несмотря ни на что, иногда случались в те тёмные времена. Её память хранит всё…
…Во второй половине июня в наших местах бывает жарко, и не удивительно — самый разгар лета, работы в полях невпроворот. Буда деревня большая, чистая, светлая. Улица одна, тянется она вдоль дороги, над изгородями свешиваются ветви яблонь. Хорошо, просторно, легко. Возле магазина растёт большая липа, под ней три лавочки — место отдыха. На них сидят бабушки, присматривают за детьми, пока взрослые в поле. И не важно, чьи дети — присматривали за всеми, мало ли, в пруду зальётся какой-нибудь досужий пацан, или ещё хуже — пожар учинит. Так, на виду у взрослых, проходили летние деньки будских ребят…
В тот день было особенно томно, как перед дождём. Взрослые мужики и бабы рано ушли в поле, дети, как обычно, собрались под липой. Красивого военного на белоснежной лошади было видно издалека, он быстро приближался, утопая в клубах пыли. Спешился возле пожилых женщин, уважительно поздоровался. Называл женщин «мамашами» и «тётечками», ребят, тут же прибежавших послушать взрослые разговоры, не прогонял, а потому сразу был причислен к хорошим людям. Слова, которые он сказал в тот день и которые навсегда перевернули мир, Наталье Михайловне слышатся и по сей день:
— Уважаемые мамаши, собирайте народ, случилась большая беда — на нас напал Гитлер.
Ребята, кто постарше, тут же разбежались по наделам, не успели оглянуться, как тихий день взорвался рыданиями и голосьем. На следующий день приехали от военкомата большие машины и увезли всех мужчин и парней из Буды, Холодов и Гурова Верха в Хвастовичи. Увезли и отца Натальи Михайловны, Михаила Филипповича Сычёва. Осталась мать одна с пятью детьми, а шестого ждала осенью. За мужика стал старший брат — четырнадцатилетний Дмитрий. Но другим ещё хуже, у иных баб забрали и мужей, и сыновей…
Так началась война. Но первые дни, омрачённые уходом отцов, быстро сменились обычными заботами, только работы прибавилось — лето в разгаре, без мужика в хозяйстве тяжко. Но была лошадь, была корова, дедушка Филипп жил почти напротив, всегда помогал невестке и внукам, не оставлял без внимания сыновний дом и двор. Настоящая война пришла осенью…
…Тёмной октябрьской ночью на Буде впервые увидели бомбёжку — бомбили Хвастовичи. Сказать, что было страшно — ничего не сказать. А на утро небольшая деревня наполнилась шумом, чужой речью, гулом моторов. Немцы шли через Фролово на Москву. Наталья Михайловна не помнит точно, когда же началась оккупация, но знает — с того дня они поняли, что такое жить «под немцем». Москву они, конечно же, не взяли, но жителям оккупированных территорий вряд ли было легче от этого…
Жителей согнали в дома по пять, а то и шесть семей, а в освободившихся хатах устроили казарму. Кухня и склады у немцев были расположены в лесу. Первым делом увели со дворов лошадей и коров. Так жители деревни оказались на грани голода. Немцы грабили мирных жителей, забирали всё, благо, ещё было, что брать. Но вскоре грабежи прекратились, видно, немцы поняли, что застряли здесь надолго, и надо как-то мириться с местными. Началась жизнь под немцем. Старшего брата Дмитрия, как и всех подростков, угоняли на работы по строительству дорог (уходили на работы и в Козельск, и в Мойлово, дома не были неделями и месяцами). Больше всего боялся Дмитрий, что маму с малышами угонят из родной деревни. Сколько раз наказывал матери, чтобы делала, как все — чуть какая опасность — сразу в лес, ни минутки дома не оставалась. А уж на своей земле он их всегда найдёт. Потом, после освобождения района, Дмитрий будет призван в Красную Армию, пройдёт полмира, чтобы геройски погибнуть в Кёнигсберге. Но эта страшная весть придёт в родную деревню в марте 1945 года. А пока дни были наполнены событиями, о которых взрослые по вечерам говорили только шёпотом, но дети всё равно слышали, и сердца их наполнялись страхом и ненавистью…
…Между Будой и Холодами сбили наш самолёт. Лётчик выжил — молодой, невысокий, щупловатый и кучерявый. К самолёту бросились не только немцы, но и бабы. От них и информация. Говорили, будто стоял он и улыбался, а был сильный мороз, и немец предложил ему шапку. Но он отказался, сказав, что русская кровь на любом морозе согреет. Будто бы дали ему сигареты, но он и их не взял, а предложил им идти в Москву, там-де и шнапс для них уже приготовили, и рассмеялся. Говорили, что повезли его в Еленский, а он сбежал. И будто бы даже видели люди его потом, он снова был лётчиком, живой и невредимый, будто листовки разбрасывал. Такие истории вселяли в людей веру в победу, желание жить, гордость за свою страну и свой народ. Но были и другие истории.
…Одна женщина ходила зачем-то на Холм, и рассказала, что видела на Салотопке котлы, в которых людей варили. И слышала, как они кричат…
…Между Хвастовичами и Холмом было место, где расстреливали всех, кто был связан с партизанами, особенно много людей пригнали из Журиничей. Людей, в основном, женщин и детей, загоняли в сараи, подпирали двери и поджигали…
…А ещё людей расстреливали. Однажды пригнали группу людей, среди них была женщина с младенцем и её маленький сынишка. Женщину расстреляли, и она своим телом накрыла сына. Он выжил, ночью выбрался из под тел убитых, дошёл до ближайшей деревни. Много лет спустя Наталья Михайловна видела этого мальчика. На Братском кладбище стоял высокий молодой парень, он рассказывал проходящим людям свою историю и просил помянуть его маму и всех невинно убитых. Много лет подряд он приезжал в Хвастовичи в День Победы и День освобождения района, а потом перестал…
…В полях на два двора стояли большие сараи для хранения сена и прочих нужных припасов. В этих сараях иной раз партизаны делали себе убежища. Однажды дядя Натальи Михайловны пас скот и увидел, что к одному такому сараю понаехало немцев видимо-невидимо. Ему бы уйти подальше со своими коровами, так ведь интересно же! Немцы сначала мальчика подпаска послали в сарай посмотреть, есть там кто или нету. Мальчик вышел, сказал, что не видел никого. Что с ребёнка взять? Послали пастуха. Дядя погиб от рук партизан. Потом они, понимая, что выхода нет, убили себя, немцы подожгли сарай. Через несколько дней на пожарище люди нашли тела пяти партизан и пастуха, похоронили их по-человечески…
От таких историй сердца слушателей наполнялись ненавистью, болью и страхом за близких людей.
А потом наши стали бомбить немцев. Конечно, от этого на душе становилось радостнее, но жизнь стала ещё опаснее. Пока немцы осмысливали ситуацию, планировали эвакуацию населения (хотели, как водится, с собой угнать), население решило эвакуироваться самостоятельно. Собрали подводы, маленькие дети да совсем немощные старики на телегах, а остальные с нехитрыми пожитками пешком, да в лес. В лесу поселились основательно — построили несколько больших шалашей, организовали общий быт. Жили так, по словам Натальи Михайловны, около двух месяцев. Слышали, как отступали немцы, как наши самолёты выбивали немцев с их позиций. Немцы отступали день и ночь, движение не прекращалось, обозы шли бесконечной вереницей…
А потом пришло время возвращаться домой. На Буде из всех построек остался только один сарай, Хвастовичи выгорели дотла. Но горевать некогда — надо обустраиваться. Но первым делом — жать хлеб, убирать урожай. Немцы заминировали поля, советские сапёры обходили поля, перед тем как выходили бабы, но всё равно много людей взорвалось на последних минах. Много страшных историй случилось после освобождения района, но в память врезались три случая. Молоденькая девушка Наташа подорвалась на противотанковой мине, взявшись за последний на поле сноп. Молодая женщина, мать двоих детей, распахивала поле и плугом зацепила мину — ослепла. Её мать повела её в Жиздру, в военный госпиталь, и на обратном пути они обе подорвались на мине. Обе погибли. Один солдат сошёл с дороги на картофельное поле, хотел подкопать клубней, и погиб. Командир его всё сокрушался, что он под Москвой в каких боях живым остался, а тут на поле подорвался, семерых детей осиротил…
…Жили как все, в землянках. Из того времени Наталья Михайловна помнит, как досаждали им клопы, тараканы, сверкуны и прочие малоприятные насекомые. Кожа не заживала, покрывалась гнойниками (санитарные условия были никакие), потом чешуйками. Дедушка нашёл выход — пошёл к старому товарищу не то в Воткино, не то в Холода, и там раздобыл у него какой-то растир, тем и спасались. На запах внимания уже никто не обращал…
После оккупации мать отправила Наталью Михайловну в Курск, к своим племянницам, хоть немного подкормиться. Они сами написали письмо, в котором предложили помощь, хоть и жили не то что не богато, но не всегда сыто. Но всяко лучше, чем здесь, после таких боёв и многолетней оккупации. Там, в Курске, узнала Наталья Михайловна о гибели старшего брата. Горевала долго, сердце разрывалось от боли. Потом мать прислала весточку, что отец жив. Потом — май, Победа. И только поздней осенью 1945-го отец вернулся домой, и сразу в Курск, за дочкой. Это был один из счастливейших дней в её жизни…
Мирная жизнь не всегда была счастливой, и никогда не была лёгкой. Голодное детство, тяжёлый труд, ужасные условия жизни не могли не сказаться на здоровье выживших. И, тем не менее, именно они, дети войны, отстроили страну заново. Немало потрудилась и Наталья Михайловна. Всю жизнь работала много и тяжело, вышла замуж «по судьбе», как она говорит, родила семерых детей, одного сына похоронила в детстве. «Доходила» всех родных, проводила — полностью выполнила свой долг. А теперь радуется каждому дню, каждой минуте. Подснежники зацвели! Скворцы прилетели! Солнышко какое тёплое! Радость…
Оксана КУЛИКОВА.