Для меня, как и для подавляющего большинства жителей района, День освобождения района от немецко-фашистских захватчиков не менее важный праздник, чем День Победы. Ведь в этот день освободили нашу малую родину, и у жителей всего района началась новая жизнь — жизнь с надеждой на лучшее. Но как бы мы ни старались, нам не понять по-настоящему сути этого праздника, горечи слёз немногих оставшихся в живых свидетелей тех событий, истинного смысла знакомых всем с детства слов — лишь бы не было войны…
Антонина Никитьевна Чайкина из Кудрявца невероятно интересный собеседник, несмотря на приличный возраст (в этом году она отпразднует своё 79-летие), она помнит многое из того, что хотела бы забыть. И самым ярким, как и самым страшным воспоминанием Антонины Никитьевны является освобождение Кудрявца от фашистов. В силу возраста она не помнит практически ничего из жизни в оккупации, да и самих немцев не помнит, хотя жили они в одном доме — за печкой мама Антонины Никитьевны Фёкла с двумя маленькими дочерьми, а в большом доме немцы. Голода в то время Антонина Никитьевна тоже не помнит — картошка была, а если есть картошка, то какой же это голод? Маленькая Антонина никогда не выходила из-за занавески и не рассматривала незваных постояльцев, потому не знает, сколько их было, как они выглядели. Как-то дед Ангелёк, личность в Кудрявце легендарная, сказал Фёкле, чтобы она была крайне осторожна, ведь у неё живут самые страшные фашисты — финны. Почему знающий дед считал финнов более кровожадными, Антонина Никитьевна размышляет по сей день…
В тот августовский день, когда начался бой за освобождение села, было особенно жарко. Маленькая Антонина не понимала, зачем мама заставила её надеть пальтишко, да ещё и шалью повязала. Это сейчас она понимает, что мама просто не знала, вернутся они когда-нибудь домой или нет, а зимой без тёплой одежды пропадёшь…
Все люди бежали к лесу, а Фёклин дом находился далеко от этого природного укрытия, им предстояло пересечь ржаное поле. До сих пор Антонину Никитьевну мучает вопрос — кто сеял эту рожь? Потом, после того, как район освободили, бабы, девчата и подростки жали её под охраной советских солдат. Пока не вернулись угнанные жители других сёл и деревень, кудрявецкие девчата и бабы, кто побойчее, жали рожь на полях всего района — всё для фронта, всё для победы…
Но до этого ещё дожить надо, а пока самое главное — переползти это бесконечное поле, ни в коем случае нельзя вставать, только ползком. Маме ещё хуже — у неё за пазухой маленькая сестричка. Не успели добраться до леса, как село полыхнуло пожаром. Не всё село, Бог миловал, но Фёклин дом, как и дом её родителей, и сестры, как и дома многих соседей и родственников, сгорел дотла. Зато все живы…
Когда закончился тот страшный день, Антонина Никитьевна не помнит. Помнит только чёрный и белый дым до самого неба над селом, и страшнее того дыма она ничего в своей жизни не видела. Это теперь она знает, что в сильную жару пламени не видно, а тогда дым без огня вызывал ужас…
Односельчане стали копать землянки — жить как-то надо, ведь впереди зима. А маленькая семья Антонины Нинитьевны поселилась в избушке тёти. Избушка была крохотная, крытая соломой, стёкла, конечно же, выбиты, зато печка цела. А жителей в той избушке было десять человек — все оставшиеся без крова близкие родственники — слепой дед и старенькая бабушка, три сестры с детьми. Зато все живы, все целы…
Через некоторое время узнали о горе, которое принёс тот бой в село, сколько погибло людей, сколько покалечено. Одна семья, жившая далеко от леса, спряталась в погреб. И именно в этот погреб упала бомба. Десятилетнему мальчику оторвало ногу, а его двенадцатилетней сестре — обе. Чего стоило матери вытащить из глубокого погреба окровавленных, искалеченных своих детей, не зная, кто поможет им и когда? Как не умерла она от горя, вины, беспомощности? Как люди, у которых свои дети были на волосок от гибели, бросались на помощь тем, кому было ещё хуже, ещё страшнее? Где-то в лесу соорудили подобие госпиталя, где пострадавшим оказывали первую помощь. Как только пришли советские солдаты, всех покалеченных отправили в военный госпиталь в Жиздру. Тот мальчик научился ходить — ему сделали протез. А девочке Бог дал талант портнихи, и много лет она шила платья и юбки для кудрявецких женщин. Но всё это будет потом, а пока — кровь, смерть, горе и страх, — то, что мы называем освобождением района…
Район освободили, но война продолжалась. Призвали в армию оставшихся мужчин и парней, среди них был и отец Антонины Никитьевны. Как ни странно, она не помнит отца в годы оккупации, наверное, потому, что он был лесничим, и жил и работал в лесу. Забегая вперёд, скажу, что за эту свою работу он заплатит пятью годами жизни, но это после войны. Вернулся отец в конце сорок четвёртого или начале сорок пятого. После тяжёлой контузии долго лечился в госпитале, был списан в тыл как инвалид. Никита Митрофанович долго восстанавливался — он почти полностью оглох и не разговаривал, у него начались страшные приступы эпилепсии. Но в то время каждый мужик был на счету, каждому находилась посильная работа. Вот и Никита Митрофанович стал бригадиром над подростками, которые драли бересту для варки дёгтя. Работа нехитрая, но и здесь сноровка нужна, кто как не лесничий справится лучше?
В последний год войны в Кудрявце началась эпидемия тифа. Всех заболевших привозили в один дом, там их лечили, а главное — изолировали. Даже дети знали — если тиф головной, то можно выжить, а если брюшной — надежды никакой нет. У тёти Раечки, мамы маленькой Катеньки, оказался брюшной тиф. Дети не понимали, что нужно скорбеть и оплакивать родного человека, они гадали — дадут им ещё по одному чёрному блину или нет…
После войны вернулся мамин брат, срубил дом и забрал слепого деда и старенькую бабушку. Жить стало просторнее — дети были безмерно рады тому, что для них освободилась печка. Мама с тётей Полей стали строить дом. Жизнь налаживалась. Но в сорок шестом году в новый красивый дом пришли два страшных человека в сапогах и галифе и увели отца. Его судили за то, что работал на немцев, судили так, будто у него был выбор, судили как врага народа. 10 лет строгого режима. Через полгода пришло письмо от отца, он сообщил, что осуждён, что будет строить новый город — Комсомольск-на-Амуре. В те годы много людей было осуждено, слишком много. Но Никита Митрофанович вернулся через пять лет — товарищи, с которыми он отбывал срок, писали ходатайство самому Калинину с просьбой пересмотреть его дело. Болезнь его прогрессировала, может, ещё и поэтому его освободили. Сейчас Никита Митрофанович полностью реабилитирован…
Казалось бы, после войны можно начинать жизнь сначала, но семья Антонины Никитьевны снова оказалась втянута в военные действия. Теперь сражались за осиротевшую Катеньку. Бабушка с утра ставила маленькую Антонину к окошку — смотреть, не идет ли тётка в зелёном пальто (скорее всего, эта тётка была соцработником, который выявляет сирот и оформляет их на гос- обеспечение, но бабушка и мысли не могла допустить, чтобы отдать дитё «в люди»). Катю оставили в семье, её вторая тётя осталась «вековухой» по настоянию бабушки, чтобы не сиротить второй раз ребёнка — видно, не хотел жених брать великовозрастную невесту, да ещё и с чужим ребёнком…
Много лет Антонину Никитьевну интересовал вопрос — а куда увозили сирот? Однажды, спустя много лет после войны её соседка и подруга Валентина Епифановна Лучкина рассказала ей о судьбе сирот того времени. В Мокрых Дворах был детский дом, именно туда привозили сирот разного возраста. Жили коммуной, а точнее — семьёй. Старшие ухаживали за малышами, помогали на кухне, носили воду и дрова. Валентина Епифановна знала о жизни в детском доме не понаслышке — она с братом и коровой (да, их забрали вместе с коровой, после того, как родители подорвались на мине) попала туда сразу после освобождения района. Она была уже практически подростком, а потому помнила, как женщины из окрестных деревень на санках привозили сиротам картошку, кое-какую одёжку, помогали, чем могли в уходе за детьми. Мальчиков, достигших определённого возраста, отправляли учиться в ремесленное училище. Девочек учили шить, вязать, вести хозяйство, самых способных тоже отправляли учиться. После войны вернулся старший брат Валентины Епифановны, построил дом и забрал сестру и брата к себе. А вот про корову неизвестно — не спросила у подруги Антонина Никитьевна о дальнейшей судьбе многострадальной скотины, а теперь уже и спрашивать не у кого…
В сорок седьмом году у Антонины Никитьевны началось детство — она пошла в первый класс. Она была смышлёной и памятливой, учёба давалась ей легко. После семилетки хотела пойти учиться на агронома, да не сложилось — нужно было матери помогать, ведь в семье родилось ещё два братика…
Замуж вышла как положено — по любви. Прожили они в браке со своим мужем Леонидом шестьдесят лет, вырастили четверых детей, построили дом и наполнили его любовью, трудом, жизнью. С осени прошлого года Антонина Никитьевна живёт одна. Дети приезжают часто, помогают маме, да и внуки, а их восемь, не забывают, но после ухода родного человека груз прожитых лет, страшных воспоминаний, тяжёлых утрат всё более ощутим…
О жизни Антонины Никитьевны можно писать книгу, а может, и не одну. Сколько людей прожили свою жизнь в языках пламени, в котором сгорело их детство? Не хватит бумаги, чтобы перечислить их имена. Как смогли они забыть тот ужас и жить полной жизнью — влюбляться, рожать детей, петь песни, работать до седьмого пота, мечтать? Для них за простыми словами «война» и «победа» стоят мёртвые отцы и братья. Для них «освобождение района» это не праздник, а страшные дни, полные скорби…
Оксана КУЛИКОВА.
Фото автора.